Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Vestibulum mauris arcu, bibendum eu semper at, malesuada at turpis. Sed non felis augue. Nunc eget tellus tellus. Donec elementum pellentesque vulputate. Maecenas pretium sodales nisl, nec viverra massa viverra ornare. Suspendisse ac tortor mauris. Nam enim mi, imperdiet a massa at, venenatis dictum sem. Fusce sed ipsum eget nisi finibus fermentum eu a quam. Quisque sagittis quam quis leo luctus, a fermentum leo viverra. Curabitur a urna cursus, porta justo id, rhoncus turpis. Maecenas in vulputate leo, eu ullamcorper orci. Praesent vitae arcu magna. Donec at gravida massa, sed tristique lacus.
    кроссовер | 18+ | эпизоды    

Тсс, прислушайся. Ты слышишь? Элла Фицджеральд тихонько тянет «Summertime and the livin' is easy...», ветер колышет тонкие ветви ивы, негромко джаз забирается тебе под кожу. Кроссовер «Джаз» раскрывает свои объятия, чтобы ты – именно ты! – начал свою завораживающую историю, полную приключений и по-настоящему глубоких чувств.

jazzcross

Объявление




Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » jazzcross » that’s my home » I turn it, I turn it, but I can't escape


I turn it, I turn it, but I can't escape

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://funkyimg.com/i/2CECv.gif

http://funkyimg.com/i/2CECt.gif

http://funkyimg.com/i/2CEGp.gif

25 июня 2011

sister of the year

soldier

It's so quiet here
And I feel so cold.
This house no longer
Feels like home.

0

2

Стёкла треснули, стекла брызнули –
Исцеловали лицо, изгрызли.
В небо смотреть нужно с вызовом –
Может быть, кто-то ответит на вызов.

Гарри размазывает маслянистую краску по холсту, синий мешается с зелёным, утопает в сером по бокам. На пальцах – месиво, некрасивое и пошлое.
Гарри вздыхает. Ей говорили, что это успокаивает, но пока что хочется надеть на голову психотерапевта этот бумажный квадрат и пойти босиком гулять под дождём.
И, в общем, всё равно, что потом – простуда, лекарства, тёплое одеяло и ворчащая Сара.
Но больше всего хочется зайти к Ронану, пропустить стаканчик, может быть, два. Ватсон встряхивает головой, сердится на себя.
Какого чёрта? Сколько можно?

Говорят, что для этого должно пройти время. Время всякой вещи, время смирению, время тоске. Гарри кладёт перепачканную в краске ладонь на живот и жмурит глаза. Ей кажется, что если будет темно, то страх рассосётся сам собой, что борьба принесёт плоды. Кому как не ей знать, что это ложь.
Рисунок остаётся незаконченным, но ей кажется, что она никогда больше не сможет рисовать. В детстве, когда Джонни был маленьким, она рисовала на его лице маски зверушек, заводила за уши пряди светлых волос. Он был серьёзным малышом, но таким добрым!
Она до сих пор помнила его в военной форме.
«Джон ранен», - сказала мама, и свет померк.
Может быть, она надеялась, что всё наладится? По-волшебству. «Тупая сука!» - кричал Чарли, вбивая её в пол, снова и снова.
Чудес не существует.

Гарри разведена. Дважды. Она живёт в дрянной квартире в Хакни, работает то тут, то там, учится просыпаться без желания сдохнуть.
Но, самое забавное, что она не смогла тогда зайти в палату к Джону. Она ревела, обняв колени, у дверей, давясь дыханием, но не смогла увидеть его таким. А потом стало не до этого. Они встретились потом всего один раз – Гарри подарила ему телефон на день рождения, тот, который покупала ей Клара. Будь, мол, на связи. Не пропадай.

Джон, я так по тебе скучала.

У Джона мёртвые глаза, попытка держать плечи прямо, трость, зажатая в пальцах. У Джона коротко стриженные светлые волосы, потухший взгляд.

Джон, посмотри на меня. Посмотри на меня, Джон.
Ты умирал, Джон.
Я тоже умирала, Джон.
Мы же с тобой так похожи, почему ты не видишь?

Она нелепо обняла его и ушла, оставив чай недопитым. Сколько сидела в кафе брат, Гарри не знала. Она курила, вжавшись в спинку продавленного дивана, и думала, что хочет выпить. И пила. А потом она запустила тостер в телевизор, и Клара ушла. Неужели ей было так жалко хренову плазму? Гарри вздыхает.

Она не понимает.
Когда Джонни было шесть, он обнимал её по вечерам и смотрел в лицо летними глазами. Она верила в то, что он – дитя лесных фей, которые растят чудеса, а потом выпускают в жизнь. Джонни просто любил её.

А потом не стало Гарри и Джонни, остались только Ватсоны.
Мама говорит, что Джонни тяжело.
Мама отводит глаза, когда видит изуродованное тело дочери. И это закрывает любые рты.

Гарри пишет ему смс, но не отправляет. Клара вздыхала: «Вы же родня».

Нет-нет, Клара, всё немного по-другому. Знаешь почему?
Потому что мы выросли. И это наша главная ошибка.

Черной дырой во лбу звезда,
Жизнь превращается в чудеса -
Это последняя высота,
Которую я не сумела взять.

Глаз цепляется за новости, которые показывают по чёрно-белому старому телевизору. Она не понимает сначала, что говорят.
Цепляет сигарету зубами, чиркает спичкой.
Шерлок Холмс.
Что?
Что?

Гарри выдыхает. Этот… гений? Она не видела его ни разу, но много слышала. И читала блог Джона, понимая, что это – ключи от города.
И тем сложнее понять, что происходит. Самоубийство. Боже мой.
Бо-же, бо-же.
Гарри кидается к телефону, жмёт сигарету зубам, слушает гудки.
Джонни, Джонни, Джонни.
Мальчик мой.
Гудки.
Возьми трубку.

В окна бьёт дождь, и Гарри выходит на крошечный балкончик. Их район – серый, грязный, мёртвый. Такой же, какими были глаза Джона.
Какими они станут теперь, после смерти Шерлока Холмса.
Гарри дурой не была. Она видела больше, чем говорила.

Когда раздаётся звонок в дверь, она почти не удивлена. Почти. Гарри выключает телевизор, убирает радио, прячет смартфон. Всё, что может напомнить. По ходу достаёт бутылку, оставленную до лучших времён, дешёвого пойла, что дерёт глотку, но стирает боль.

Он стоит на пороге мокрый до нитки.
Он поднимает взгляд на Гарри, и она выдыхает.
За серым – мёртвое летнее небо, в котором она раньше видела Джона.
Гарри тянет его на себя, в себя, обнимает, скрывая от всего мира.
Вплавляет, спасает.
Он мокрый.
И не вся вода – дождевая влага. Кое-что есть и от слёз.

+1

3

I'd give anything to hear,
You say it one more time

Опожаренный песок сменяется заполняющим лёгкие пыльным слежавшимся городским воздухом — дышать-не надышаться. Он вздрагивает и убеждает себя, что кошмары закончились.
То, что сейчас — реальность. Неумолимая и твёрдая, как гранитный камень. Он силится проснуться, но не получается, потому что просыпаться не от чего. Он уже и не помнит когда в последний раз спал. Всё кажется таким далёким и нереальным, бесплотным и отходит на второй план.
Его жизнь второй раз делится на «до» и «после». В этот раз больнее. Нет, не правда. В этот раз больно, в сравнении с предыдущим. Теперь Ватсон действительно знает что такое «боль». И от этого никуда не деться.
Горькое не горчит, кислое не кислит, а сладкое не ложится сладостью на язык. Он вообще не чувствует вкуса. Вовсе не ощущает. Ни к жизни, ни в еде. И уже не пытается есть или пить. Не хочет.
На удачу в Лондоне идёт дождь. И людей на улицах почти нет. Джон просто не знает куда идти. О Бейкер-стрит даже думать больно. И ноги сами несут его в Хакни. У Ватсона нет семьи, кроме Гарри. Больше нет. Родители умерли, а Шерлок... Шерлок.
У него нет с собой зонта, да и если бы был, Джон не воспользовался бы. Ливень косыми плетями хлещет асфальт, куртку, потрёпанные джинсы, бьёт по голове, но ему уже всё равно. Какая разница? Какая теперь разница? Пустота, которую ни чем не заполнить, разверзается внутри и жрёт, грызёт, кусает, поглощает всё, будто чёрная дыра. В неё проваливается сам Ватсон и все краски в мире. Контраст понижается до нуля.
Он видел смерть в чужих глазах. Джон не идиот, он медик, служивший в Афганистане. И похоронил друзей больше, чем смог спасти. Он сам заглядывал за край: чуть меньше времени, чуть больше потеря крови — от него могло ничего не остаться, кроме такого же камня и посмертной медали. Но времена ведь должны были измениться. Дождь — не пули, ведь так? Тогда... почему? Этот вопрос терзает его и вряд ли когда-нибудь перестанет. У Ватсона нет ответа и не у кого теперь спросить.
Доктор в долгу у погибшего друга. И этот долг неоплатен. Он винит себя и горько сожалеет. Не верит, что ничего нельзя было сделать. Может быть, стоило просто не слушать и подняться? Может, нужно было что-то сказать? Господи... но что?
Его тошнит. Постоянно. Он уже этого не ощущает. Жжение в желудке становится привычным. В общем-то, неприятно, но наплевать. Просто указание на то, что он живой.
До квартирки Гарриет далеко и он не хотел бы её беспокоить, но боится ночевать один, боится возвращаться на Бейкер-стрит, боится поднимать глаза на проклятый тент «Спидис». Это кажется ему глупым, только вот у доктора больше нет для себя лекарств. Пилюли закончились и припарки не помогают. Прохожие пялятся на него, в метро это случается чуть чаще. Джону нет до этого никакого дела. Слёзы удаётся сдержать с трудом, да и удаётся ли? Они замирают каплями на ресницах. Он морщится. Отвращение к самому себе. Просто не привык чувствовать себя слабым.

Кажется, в кармане звонит телефон. Он даже не проверяет, просто не берёт трубку. Разве есть смысл? И выходит на улицу, снова. Плетётся по тротуару, такой же облезлый, побитый и обшарпанный, как сам Хакни. Эти пейзажи ему подходят. Джон с ними сливается. И отказывается продолжать. Слёзы катятся по щекам сами собой, он мысленно скулит побитой псиной.
Гарри... Господи, Гарри... Гарри, мне... страшно, Гарри... мне так страшно, Гарри...
Она читала ему сказки и обнимала на ночь. Он ещё помнит как её губы касались лба. А потом она почти не писала и не пришла. И он тоже не пришёл. Точнее, не вернулся с войны. То есть формально, конечно, Джон Ватсон был комиссован с почётом, но он не вернулся из Афганистана. Никогда. И теперь это также ясно, как то, что вода мокрая.
Что с ними стало? Они были счастливы... Так что с ними стало? Кажется, они стали другими. Гарриет и Джон. Взрослые. И нет больше сказок. Чудес нет. Есть только загнивающий Хакни и не прекращающийся дождь. Теперь их мир выглядит так. Все оттенки сепии — невероятное многообразие бесцветной блёклости. И сами они тоже выцвели. Отцвели.
Он сам удивляется, что помнит адрес. И боится звонить в дверь. Мнётся на пороге. С него натекает лужа, когда он наконец находит силы, чтобы нажать на звонок.
Гарри, будь дома. Пожалуйста, будь дома.
Время тянется так долго, превращаясь в чёртову бесконечность. Тишина давит, скручивает, ложится на плечи камнем, прижимает к земле. Она открывает дверь и он падает в её объятия. Ему не нужно ничего объяснять. В её глазах читается страх и Джон понимает, что она уже знает. Все уже знают.
Капли превращаются в реку. Он беззвучно рыдает, цепляясь за её плечи, точно за спасательный круг.
Ему нужно чудо. Ему нужна Гарри. Он чувствует себя ребёнком и принимает свою боль, а потом захлёбывается ею и тонет.
Боже, есть ли у этого океана дно?
Он смотрит сестре в глаза и это говорит больше, чем все слова в мире, которые он мог бы произнести. В них читается абсолютная пустота. Он не просто потух, он выгорел. Дотла.
На надгробии не хватает ещё одного имени: Джон Хэмиш Ватсон. Он никогда не прыгал с крыши Бартса, но разбился насмерть и прямо сейчас его сердце находится под трёмя футами земли.

+1

4

Не осталось ни сил, ни ощущения боли.
Тоской изъедена душа, как личинками моли.
Всё катится в пропасть, причем уже не в первый раз,
И равен нулю смысл дружеских фраз.

Любовь Гарри изничтожил Чарли.
Чарли, который «мистер улыбка».
Чарли, который обматывал волосы вокруг ладони, который выбил ей четыре зуба.
Чарли, который сделал ей ребёнка, а потом уничтожил его.
Прямо внутри Гарри.

Любовь Джона Ватсона…
Любовь?
Шерлок Холмс был всем, разве не так? Она видела его – по телевизору, в газетах, читала блог. Он был неприятным человеком, но он был тем, кого любил её брат.
Они не умели выбирать людей.
Гарри гладит брата по волосам, жмёт его к себе, не отпуская.

Джон лежит под таблетками, подключенный к этой штуковине, что считает ритм биения сердца. Джон выглядит старше своих лет – даже старше Гарри. У Джона такие синяки под глазами, что ими можно занавешивать окна, и солнце не пройдёт.
Гарри смотрит на него сквозь стекло.
Джон, прости меня.

Джон выглядит уставшим, он теребит этот стаканчик с кофе, будто его уже тошнит от всего этого. Они видятся так редко, что Гарри кажется, что она забывает начисто то, как он выглядит. Какие у него больные глаза, какая злая улыбка, какие сильные пальцы. Он мог бы ими рвать глотки, но он лечит людей.
Джон Ватсон – герой последнего дня.
Гарри так любит его, что её тошнит внутренностями. Не усидеть внутри тела – ни лёгким, ни сердце.
Она не говорит брату этого, потому что его мысли далеко. Где–то в другой вселенной, по её подсчётам.
Шерлок – солнце, сердце, котороё своим биением понуждает Джона жить.
Гарри любит Шерлока за это.

Брат плачет ей, его плечи дрожат. Гарри жмётся к стене, давая ему шанс выплакаться. Он знает, что никто никогда даже намёка не услышит.
Когда он немного стихает, она гладит напряжённую спину, отстраняет его лицо. Ему почти сорок, а Гарри видит мальчишку, которого дразнили.

Однажды мама сказала, что кто–нибудь разобьёт их Джонни сердце. Ведь он такой добрый мальчик. Он остался добрым, пройдя ад, вынеся его в душе в мирную жизнь, и Гарри восхищается им, как никогда никем не восхищалась.

– У тебя же вроде есть брат?
– Да, младший. Между нами пять лет разницы.
– А, забавно. Врач?
– Военный врач. Его зовут Джон.
– Тот самый Джон Ватсон? Иди ты!
– Именно. Мой брат – Джон Ватсон. Хочешь футболку с его портретом?
– А у тебя есть?
– У меня и значки есть, если хочешь.

Всё кому-то подарено, потеряно, продано,
И сердце, кровью облитое, за ужином подано.
Осталась только грязь на дне карманов одежды
И какое-то чувство, что-то вроде надежды.

Гарри ведёт его в комнату, и Джон послушен, как марионетка. Он был таким же после Афганистана, говорила мама. Он был… мёртв. У него ничего не происходило, его жизнь… Если бы Гарри могла в тот момент что–то сделать, господи. Если бы она только могла.
Сегодня они будут пить. Может быть, это поможет им обоим.
Гарри – примириться с тем, что жизнь давно прожита. Джону…
Ему просто нужно научиться дышать. Заново.

Гарри не теряла людей. Клару она не любила, Чарли её почти убил. Никого из них она не любила. Так как она может оценить потерю?
Она ставит бокалы, наливает до краёв, вталкивает один в руку брату.
Ты можешь не говорить со мной, я всё равно услышу тебя. Где бы ты ни был, я всё равно услышу тебя. Гарри курит опять. Сигареты дешёвые, хотя она могла бы позволить себе и получше, но ей так плевать.

Первым, кто поймал её за сигаретами, был Джон.
Ей было семнадцать, ему двенадцать.
Он зачитал ей огромный отрывок про вред курения.
Гарри хохотала: «Детка моя, 85-й год – сейчас курят все. Не так, как в 60-е, конечно…»
На что Джон серьёзно ответил: «А если все начнут принимать наркотики, то ты тоже?..»
Нет, Джон, до наркотиков не дойдёт.
Она обещала брату, когда касалась его светлых волос, смотрела в огромные умные глаза.
Джон всегда был лучше, чем она. Он был чище, добрее, честнее. Её братом можно было гордиться.
Гарри доставляла одни проблемы.
«Твоя сестра пьёт? Наверное, плохо тебе».
Джона не было рядом с ней, когда её жизнь рушилась. И слава богу. Не стоит никому видеть такие вещи, не нужно перенимать их на себя. Сплошная рефлексия, которая не помогает выбраться из той ямы, в которой ты потихоньку гниёшь.
Пей, мой дорогой, пей. Это лучше, чем лезвие - к венам. Пей. Гарри проверяла.

Надежда - самообман, но это все что у нас есть.
Она ходит по рукам, продавая свою честь.
Эта лживая тварь пыль пускает в глаза,
Исчезая в тот момент, когда она так нужна.

+1

5

the atmosphere above
is a glimmer of what it was.
the moon reflects the sun,
like a memory of us

Джон весь — собранность, стойкость. Джон целиком — невротические реакции. У него был весь мир, а теперь он ничто. Ватсон пытается удержать хотя бы Гарри.
Он терял, терял, терял — так много и так долго, что больше не выдержать, не снести. Его кордоны, кирпичные стены теперь рухнули. И там осталось только мёртвое небо, внутри. Маленький Наутилус Ватсона без своего капитана Немо шёл ко дну, потому что двадцать тысяч лье под водой — это слишком мало, чтобы не задохнуться, слишком мало, чтобы суметь сказать «Гарри, Гарри... Гарри... его... больше нет...», чтобы найти слова, чтобы поставить точку и жить дальше.
Эта боль размывает границы, стирает их, уничтожает его изнутри — ей не улечься, её не унять. Джон исходит солью, заканчиваясь одномоментно, на плечи сестры. Он не знает что делать. С той стороны зрачков смотрят сотни сгоревших вчера. Теперь всё перечёркнуто. У него дрожат руки, дрожат плечи, он весь сплошная слабость, сплошная дрожь.
Погружение кажется бесконечным и он теряет счёт времени. А есть ли теперь вообще оно? Перед ним медной проволокой маячат пряди тусклого костра волос Гарри, а Джону всё ещё мерещится Бартс. Только глаза прикрой, как прошивает разрядом мощнейшей боли, впиваясь в кожу и доходя до самого затылка — острая, безжалостная и бесконечная — боль, это боль и от неё никуда не деться.
Ватсон жалеет, что вырос. Жалеет, что жив. Его сердце заживо гниёт в могиле и он не знает, что гроб пустой. Он оплакивает всё то лучшее, что было в его жизни — всё, что было его жизнью — и рассыпается, как старые камни. И теперь уже всё равно куда, всё равно что делать. Можно кричать или молчать, а разницы никакой.
Слёзы капают, отмеряя секунды. Он не знает зачем пришёл. И не знает что говорить. Но Гарриет и не просит. И Джон беззвучно воет, скулит, умирает ещё и ещё, а потом затихает. Это повторится ещё не раз, но пока ему чуть легче.
У неё колючие волосы и мокрая с одного плеча рубашка. Знакомый запах дешёвых сигарет. У неё прохладные ладони, пустые глаза. Это всё ещё Гарри. Гарри, которая забирала его из школы. Гарри, которая говорила, что будет всё хорошо. Гарри, к которой он всегда шёл.
И всё, что Ватсон сейчас может, это двигаться: механически, сломанной куклой. Бледный и пустой он переставляет ноги. Они не виделись так давно, что он понятия не имеет как выглядит её квартирка в Хакни. И сейчас, если честно, нет сил смотреть. Но это место под стать району, под стать ему и под стать ей — задворки, свалка, последнее прибежище неудачников.
Джон опускается на диван и берёт бокал. Опрокидывает в себя. Горло жжёт, а он и не замечает. Вздрагивает, глядя на дым от сигарет. Тот стягивается тугой петлёй вокруг горла. Он слышит звонкое «Дело на три пластыря!» и давится новой порцией слёз.
В мире не остаётся пространства или вещей, к которым он мог бы сбежать, потому что куда ни бежал бы — Шерлок всегда был с ним, в нём, врос в позвоночник так прочно, что теперь Джону вечно видеть его везде. И теперь ему не вырвать его оттуда, не выплакать, сколько ни голоси.
Алкоголь не помогает. Он смотрит долгим пустым взглядом на сестру и кивает на пачку, мол, я возьму, ладно?
Джон тянется к сигарете. Господи благослови, хоть такой заменитель ещё существует. Он чиркает зажигалкой под дрожь в пальцах почти что до черноты и наконец прикуривает. Давится дымом, кашляет — дерёт лёгкие, дерёт горло. Облегчения не приносит. Но он становится чуть ближе, чуть более осязаемым — Ватсон тянет руки в прошлое, отчаянно и до хрипоты, только коснуться бы, только бы... Один раз, пальцами, кончиками, нервной дрожью — мгновение, миг — это всё, о чём он просит. Отзвуком, иллюзией... боже, ночным кошмаром, бредом ли, картинкой ли, голосом, воспалённой лихорадкой сознания, дикой конфабуляцией, но только бы.
Но сигарета заканчивается, истлевая пеплом в пальцах прежде, чем удаётся хоть что-то услышать или почувствовать. Запах никотина оседает на одежде. Он знает, что весь с ног до головы давно пропах химикатами, подворотнями, экспериментами — пропах им.
Горло снова болезненно сдавливает. Он бы выбросил память, похоронил, сбежал, да разве же от него можно куда-то деться? Если от газетных статей, выпусков новостей и чужих слов ещё сбежать можно, то от себя уже нет. И не важно Лондон, Флоренция, Дамаск или Торонто — везде будет одинаково невыносимо. И, возможно, даже хуже, чем если оставить всё как есть. Память ранит больнее любых шипов, раздирая нутро, с её бескомпромиссностью и спорить-то тщетно.
Он смотрит на сестру, а видит пустоту. За пустотой холодная глубина мёртвых глаз. Ему хочется, чтобы это было только ночным кошмаром и кровь на асфальте никому в самом деле не приходилось никогда отмывать. Чтобы он проснулся, а не было никакого звонка, никакой крыши и ветра, треплющего полы пальто, вообще не существовало никакого Бартса.
Часы тикают, минуты стекают по столешнице в пустоту. Будильник так и не звенит.
Мир теряет краски, фактуру, вкус. Жизнь теряет смысл. Джон Ватсон теряет жизнь.
Привыкай, Джонни. По кусочку, заново привыкай.
Сколько ты так протянешь — никому доподлинно неизвестно.

+1

6

Верните мне меня:
Я больше не играю.
Верните мне меня -
Зачем я вам такая?
Верните мне меня -
Хотя бы по частицам,
Пока не до конца
Меня склевали птицы.

Есть вещи, которые хочется забыть.
А есть те, которые забыть невозможно.
Даже если вырвать их из себя – с кровью, с костяным крошевом, со всем дерьмом, от которого задыхаешься по ночам.
И «изыди» превращается в «не уходи» - даже когда ненависть ломает тебя изнутри. Потому что одиночество – то, что забыть не получится.
Даже если ты захочешь этого. Гарри начала пить, потому что не могла сбежать. Мрак – внутри и снаружи, иссушающий, сжирающий…
Не оставляющий после себя следов.
Гарри начала пить, потому что так она ощущала себя сопричастной – к жизни, к миру вокруг, к пульсу, который упрямо прослушивался.

Джон, не умирай. Джон, пожалуйста, не уходи.
Пульс рядом с тобой хотя бы такой, какой был при жизни.
Гарри давно истончилась – сломалась. Она шла, потому что другие говорили: «Иди». Она глотала таблетки, потому что ей говорили: «Так нужно».
Кому нужно-то?
Она наливает ещё, потому что спирт сжигает изнутри, оставляя тупое безразличие. Иногда сочувствие ломает похлеще беды. Ты не хочешь слышать «Ты справишься, мне так жаль».
От жалости только хуже. Затолкни свою жалости себе в глотку, мудила.
Гарри не совсем жалеет, она понимает.
Шерлок Холмс умер… продолжения не будет.
Это не «да здравствует король», совсем нет. Потому что Майкрофт Холмс давно правит миром, но не Джоном Ватсоном.
Джон переломан, будто это он – упал с высоты, раскрошил свой череп, выдавил кровь, показал, что она – красная.
Джон, не плачь, пожалуйста.
Смерть – это не…
Это конец.

Сигарета тлеет в его пальцах, а Гарри видит – это жизнь. Всё, что от неё осталось. И она говорит – мысленно, конечно – «Шерлок, какого чёрта?»
В Гарри нет ненависти. В ней нет ничего, по сути. Гарри – осколок от целого, как все в семье Ватсонов. Джон курит дешёвый табак и пьёт дешёвое пойло.
В нём самом сейчас – пара звонких монет, по рёбра, по внутренностям, звоном своим напоминая: живой. Но только пока.
Глаза Джона Ватсона пусты, а Гарри не может их наполнить. Она садится на пол, обнимает его колени, но на него не смотрит.
Это как клич – «не надо смотреть на моё лицо, оно расколото». Понимаю, Джон.
Крошево, я помню.

Она сует новую сигарету ему в рот, потом передумывает – сначала прикуривает её сама – и только потом передаёт брату.
Он ушёл, и это его судьба. Не твоя, а его. Он выбрал свою судьбу…
Гарри успокаивает себя – не его. Потому что Джон всё равно не услышит  - ни её, ни этого задроченного профессора психологии, которого советовала Мелинда с курсов.
Она говорила, что он может помочь любому. А оживить мертвеца он может, Мелинда? Скажи, может? И Гарри бы сама отдала всё, что имеет, чтобы Холмс жил.
Потому что… да и к чёрту Холмса, мораль, жалость. Она просто не хочет снова в коридоре больницы ощущать своё бессилие.
Она не хочет терять младшего брата. Он сейчас никого не услышит, и это… наверное, нормально. Гарри наливает им ещё, сегодня они напьются до зеленых чертей. И, может быть, завтра.
У неё есть секреты – две бутылки бурбона на чёрный день. Холмс всё окрашивает в чёрный. Это семейное, наверное?

Однажды она полезет в шкаф, а найдёт там себя. И это будет то, к чему Гарри шла последние сорок лет своей глупой жизни, лишённой смысла. Она может карабкаться, она может искать и даже находить, но с каждым разом находка всё мелочнее, а смысла... как не было, так и нет. Бесконечное самобичевание - вот и всё.
Привет.
Я не скучала.

+1


Вы здесь » jazzcross » that’s my home » I turn it, I turn it, but I can't escape


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC