Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Vestibulum mauris arcu, bibendum eu semper at, malesuada at turpis. Sed non felis augue. Nunc eget tellus tellus. Donec elementum pellentesque vulputate. Maecenas pretium sodales nisl, nec viverra massa viverra ornare. Suspendisse ac tortor mauris. Nam enim mi, imperdiet a massa at, venenatis dictum sem. Fusce sed ipsum eget nisi finibus fermentum eu a quam. Quisque sagittis quam quis leo luctus, a fermentum leo viverra. Curabitur a urna cursus, porta justo id, rhoncus turpis. Maecenas in vulputate leo, eu ullamcorper orci. Praesent vitae arcu magna. Donec at gravida massa, sed tristique lacus.
    кроссовер | 18+ | эпизоды    

Тсс, прислушайся. Ты слышишь? Элла Фицджеральд тихонько тянет «Summertime and the livin' is easy...», ветер колышет тонкие ветви ивы, негромко джаз забирается тебе под кожу. Кроссовер «Джаз» раскрывает свои объятия, чтобы ты – именно ты! – начал свою завораживающую историю, полную приключений и по-настоящему глубоких чувств.

jazzcross

Объявление




Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » jazzcross » that’s my home » say something


say something

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://funkyimg.com/i/2CfUk.gif

http://funkyimg.com/i/2CfUm.gif

http://funkyimg.com/i/2CfUn.gif

декабрь, 2011 год

верный доктор

очень плохой брат

Ватсон с упрямством приходит к безразличному камню — всё, что осталось от его лучшего друга — по несколько раз в неделю. Но на пустой могиле нет цветов. И вообще ничего нет. Ни следа чьего-либо присутствия. И он ни разу не видел здесь Майкрофта. Похоже, старшему Холмсу пора объясниться.

+1

2

Время года.зима. На границах спокойствие.

Этой ночью пошёл крупный снег. Хлопьями застилая землю, он ломался под каблуками туфель, как ломаются хребты, пригвождённых к дыбе. Тяжёлые ветви в парке при небольшом поместье Майкрофта приникли к земле, создавая иллюзию непроходимой чащи.

Холмсу неспокойно, муторно, как каждый год перед Рождеством.

Ему кажется, что в этот раз всё серьёзно, хотя он знает, что это не так. Антея ставит его любимую кружку, не из богемского фарфора, как это принято при посетителях, а старую глиняную с надписью «От Шерлока». Конечно, её сделал не братец, а отец, но и Шерлоку тогда было четыре года.

Майкрофт прячет её в сейфе, позволяя себе только иногда поддаться ностальгии. Тоска сжимала в подреберье. И хотя он знал, где находится его брат и чем он занят, это чувство было совсем иным.

Никто не мог обещать, что всё будет хорошо. На самом деле, Холмс-старший был из породы циников и реалистов, поэтому никогда не питал иллюзий ни на чей счёт. Так было куда проще, чем жить надеждой, как делал это Джон Ватсон, прошедший войну, но верящий в чудо.

Чудес не бывает, Джон.

Крофт сказал бы ему об этом, если бы это имело какой-то смысл. Но день за днём проживая в мире оживших машин, он разучился во что-то верить. Когда они с Шерлоком разрабатывали этот план, скрупулёзно и без лишних эмоций, ему казалось, что это будет просто. Притвориться мёртвым – что может быть проще? Все, кто должен был знать, знал, но и таких было немного. Майкрофт считал, что ради благой цели, нужно идти на любые жертвы. В разумных пределах.

Но установить этот предел для себя так и не смог.

Он берёг то, что имел, боясь потерять. И это было его слабостью, его самой глупой ошибкой. Чудес не бывает, Майкрофт, но хочется в них отчаянно верить.

Тогда, много лет назад, когда Шерлок был ещё мальчишкой, Крофт любил Рождество. Тогда, не сейчас. Они ставили дома большую ёлку, а мама придумывала им интересные ребусы и задания, которые любому другому показались бы чрезмерными, но дети Холмсов всегда были умны.

Отец приносил из леса заранее заготовленное полено, которое они сжигали в большом очаге, полив его мёдом и вином, а потом ходили, разбрасывая пепел.

Они – Майкрофт, Шерлок и Юрос.

Их было трое, и казалось, что так будет всегда. Шерлок, закутанный по самые уши в тёплую куртку, то и дело заправлял под шапку влажные кудри. Сестра хихикала и норовила кинуть в кого-нибудь снежком.

Майкрофт жёг бенгальские огни и следил, чтобы мелкие не потерялись.

А на утро их ждали горы подарков, любовно выбранные родителям.

Куда всё это делось? Почему мама не видит их с Шерлоком годами, позабыв, что такое семейное Рождество? Почему вместо поздравлений его брат всегда получает какой-нибудь нелепый подарок?

Крофт оградил себя от чувств, спрятал их так глубоко, что сам поверил, что их нет. И стало проще. Но всё равно.

Тем страннее - чуднее! – было видеть, как Джон Ватсон ходит на могилу к Шерлоку. Туда, где только пустой гроб. Туда, где не бывают даже родители.

Антея, докладывая об этом, смотрела куда-то в пол. Она тоже не понимает, облачённая в равнодушие, как во вторую кожу. Крофта мутит каждый чёртов раз, когда он думает, как всё далеко зашло.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны, стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей; пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей - деревянные грелки.
.

Лондон в это праздничное время совсем иной, и Майкрофт спешит скрыться, уйти от чужой радости и бесполезных эмоций. Он курит в два раза больше и позволяет себе выпить глинтвейн, а не скотч. Хотя, в сущности, ему нет никакой разницы. Когда внутри так звонко и ломко, хочется не ощущать.

- Сэр, Джон Ватсон на территории, - негромко говорит Антея, появляясь за спиной хозяина.
- Я знаю, - сухо кивает он. – Сделай так, чтобы у него не было препятствий.

Охрана исчезает, словно её и не было, все двери открыты – заходи, доктор Ватсон, поговори за жизнь с тем, у кого нет для тебя слов.

Майкрофт неторопливо отставляет кружку, надевает пиджак и оправляет его, закуривает сигарету и включает ноутбук. Работа кипит, не правда ли?

Что ты хочешь, Джон Ватсон? Чужое горе – не то, что можно вскрыть и изучить. Крофт горюет, но не по умершему брату, а по тому, каким он был в детстве. Горе его так велико, что можно было бы захлебнуться, если нырнуть чуть глубже.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их немота вынуждает нас как бы к созданью своих этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом. Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах, свойства тех и других оно ищет в сырых овощах. Кочет внемлет курантам. .

Офф

Стихотворения использованы Иосифа Бродского.

Отредактировано Mycroft Holmes (2018-04-08 23:36:38)

+2

3

You’re losing your memory now...
Цветы ложатся на снег кровавым росчерком. Знает ли он, зачем? Знает ли, почему? У Ватсона вопросов гораздо больше, чем ответов. Но он стоит здесь, подставленный всем ветрам, по три раза в неделю, расписывая белое полотно алыми каплями ярких цветов. Джон несёт их сюда, в бесприютность, из тепла, как несёт комок боли и сожалений, который не выкричать и не выплакать из подреберья.
Что осталось ему?
Могильный камень по-праздничному запорошен. Он бросает в кружащуюся муть тихое «С рождеством, Шерлок.» и его тоже уносит ветер. Мороз забирается за ворот, щиплет щёки, остужает руки и колет, режет, разит, но Джон совсем не чувствует холода. Он и дрожи-то собственной не замечает.
Почти полгода. Много ли, мало ли? Он перестал понимать. Его часы остановились тогда, когда глядя на крышу Бартса, он впервые испытал настоящий первобытный страх. Афганистан — не в счёт, там они все шли умирать. И вернувшись на передовую, просто на другой фронт, он на миг поверил, что всё будет иначе. Жизнь щёлкнула по носу. И теперь он носит в это безмолвие крупицы жизни, которые сожрут холода и разметают ветра.
Джон отрезан почти от всего мира, такая жуткая здесь стоит тишина... Он боится сюда приходить, но приходит. Тянет, в спину толкает, зовёт, болит — тугой жгут внутри. И он приходит. Стоит, пытается говорить. Но разве надгробные надписи отвечают? Теперь ему говорить уже за двоих.
Он никогда никого здесь больше не видел. Ни друзей, ни родителей Шерлока, ни его брата. И если в отсутствие первых верилось легко, а родители Холмсов и так многое пережили, то Майкрофт...
Ватсон не понимал. Иначе был скроен, иначе сложён и создан. Слишком простой, чтобы ввязываться в эти их гениальные игры, упражнения в дедукции. Он уехал на восток мягким, как пластилин, а вернулся огранённым в песках под палящим солнце алмазом — твёрже, чем сама сталь. И жил от приказа и до приказа. И, конечно, идеалом он не был, даже с сестрой не особенно ладил, но точно знал, что если с Гарри что-то случится, он бросит всё: полетит, побежит, поедет. Чтобы успеть. А если нет, он всё равно не откажется от неё. Но у Холмсов всё было как будто совсем не так. И всё же, он хотел верить, что внешний холод не означает, что там действительно только лёд.
Но старшего — единственного — из братьев он за полгода ни разу не видел. Менялись дни, шли недели, он бывал здесь по пятницам, вторникам, четвергам и когда угодно, утром и поздним вечером, в дождь или снег.
Так пришёл декабрь. Он оставлял цветы каждый раз с сентября. Их заливал дождь, убивала грязь и он всегда убирал их сам. Джон вообще никогда никого здесь не видел. Эта могила словно была его личной и... одинокой?
И он всё чаще задавал вопросы, не получая ответов.

Сегодня он рано. Весь Лондон был подобен калейдоскопу ярких огней. Только здесь было всё также тихо. Он принёс свежий букет. Это было глупо, но Ватсон чувствовал потребность хоть что-то сделать, раз был единственным, кто ещё приходил. Шерлоку было уже всё равно, но не Джону.
Странное, иррациональное стремление отплатить хоть чем-то. Он стольким ему обязан и этого не вернуть. У Ватсона долг, который не оплатить. И он делает малое, что может. Эти цветы почти ничего не стоят в сравнении с тем, что удивительный человек, чью могилу они теперь расцвечивают, сделал для него когда-то. И яркие, строгие розы снова и снова ложатся в снег.
Он вздыхает, упрямо глядя на камень. И снова повторяет, выдыхая облачком пара «Ещё одно чудо, Шерлок...». Эти слова тоже уносит ветер. Уже нет и не будет чудес. Больше никогда.
Сюда далеко ехать от новой квартиры, где он живёт. По утрам Джон всегда опаздывает на работу. И всё равно приходит. Просто не может не прийти. Оказывается, они оба были так одиноки.
Он долго смотрит. Алое на белом. После рябит в глазах. А потом не оборачиваясь уходит. С этим пора что-то делать. Он наполняется решимостью, загорается злобой и едет.
Неужели, Шерлок, пусть и мёртвый, не заслужил хотя бы каплю сочувствия? Майкрофт мог хоть раз принести цветы. Ладно, ладно, не принести. Не сам. Хорошо. Разве у него не найдётся кого-нибудь, кто мог бы это сделать?

Он обещает себе быть сдержанным и спокойным. Обещает во всём разобраться. Но в груди так болит, что Ватсон врывается в резиденцию Холмса-старшего вихрем.
Полгода, Майкрофт. Полгода!
Разве он не достаточно молчал? Джон чувствует злобу, какой не ощущал никогда прежде. Неужели, можно быть настолько бесчувственным? Он пытается угадать, грохая дверями. Путанный лабиринт впереди его только раздражает.
Он оказывается в кабинете лишь спустя почти четверть часа. Лестницы, переходы... Чёртовы розы в снегу!
Теперь время бить, а не спрашивать. Спрашивать время прошло.
Указывать всем занятие настолько утомительное, что не нашлось времени даже для родного брата? — бросает он холодно, по-хозяйски располагаясь в кресле, не дожидаясь никаких приглашений. Его взгляд колючий и жёсткий, ещё холодней чем слова, чем снег и температура за окнами.
Горечь опускает ему плечи и разжигает злобу. Люди уходят, но сожаления остаются, а Джону Ватсону есть о чём сожалеть.

+2

4

Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.

Майкрофт склоняет по-птичьи голову и… улыбается.

Предсказуемый.

Джон Ватсон был скучен, что бы там ни говорил Шерлок. И это странно успокаивает. Стабильность и размеренность всегда кстати, особенно – когда внутри тебя борьба добра и зла.

Джон Ватсон в ярости, и это умилительно. Холмс видит, как он тяжело дышит, как сжимает кулаки, стараясь успокоить в себе гнев. Неосознанное движение, едва заметное, если ты не смотришь, то ни за что не обратишь внимание.

Холмс смотрит.

Кто дал ему право врываться сюда и задавать вопросы?

Джон Ватсон слишком глуп, чтобы понять: ему никто ничего не должен. Ни Майкрофт, ни Шерлок.

Счастливого объявления в газете не было. Колец – нет.

«Я не гей!»

Майкрофт стучит по полированному дереву столешницы наманикюринными пальцами, задумчиво и молча смотрит на своего визави, словно ожидая, что он скажет что-то ещё.

Ну же, Ватсон, открой рот и скажи это: «Ты убил своего брата, Майкрофт!»

Или: «Это всё твоя вина!»

А может: «Лучше бы с крыши сиганул ты!»

Скажи это нашей матери, Джонни.

Обвини Холмса-старшего, дополни его горе собственной виной. Ты не видел, что Шерлок мечтает о смерти, нет?

Майкрофт вздыхает, будто его всё смертельно утомило.

Так и есть.

- Не помню, чтобы я вверял вам в обязанность ведение моего расписания, мистер Ватсон, – раскол усмешки уродует и без того не слишком красивое лицо, но глаза остаются холодными.

Проще всего – высказывать равнодушие, которого и в помине нет. Шерлок сейчас так далеко, что Майкрофт и не сможет с точностью сказать, где он.

Он знает, что брат жив. Но разве этого достаточно?

Джон Ватсон, не смотри волком, твои взгляды – не стоят и ломаного гроша.

Когда Шерлок падал, ты мог только кричать.

Джим Мориарти пустил пулю в свой блядской рот, и Майкрофт думает, что это очень символично.

Оральная фиксация, чёрт её возьми.

Майкрофт глубоко вздыхает. Он старается сохранять спокойствие.

Когда он прикуривает, его пальцы почти не дрожат. Это не самый приятный разговор, чтобы вы понимали. Смотреть на осунувшееся лицо Ватсона, слышать его сбитое дыхание, заглядывать в бешеные глаза…

- Вы пришли сюда только для того, чтобы задать мне этот вопрос, мистер Ватсон? Для этого есть телефон, – он злит Джона ещё больше, намеренно провоцируя его.

Сколько копилась эта ярость внутри? Что случится если не дать ей выхода?

Майкрофт готов пожертвовать своим временем и силами, чтобы принять удар на себя. Его брат уничтожает сеть Мориарти по стране и за её пределами, так что это – меньшее, что может сделать он.

- Или, может быть, вы хотите сказать что-то ещё?

Он до тошноты невозмутим.

Внутри себя он готов ко всему.

Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.

Шерлок беспокоился о Джоне. И о Грегори. Но Лестрейд не лез к Майкрофту с угрозами и попытками выяснения отношений.

По сути, какое дело Джону Ватсону до мотивов Майкрофта Холмса?

В этой могиле никто не лежит.

Успокойся.

Там только земля, уморительно дорогой гроб.

А ещё – там перчатка, испачканная в крови. Трогательное послание самому себе от Майкрофта Холмса. Напоминание, что всё эфемерно и зыбко, что каждый шаг может быть ошибкой.

Майкрофт курит, кондиционер выключен. Дым оседает на его плечи, покрывает горьким табачным запахом волосы и кожу.

У Майкрофта ухоженные руки, но кончики ногтей желтоватые. Он слишком много курит последние лет двадцать. Его лёгкие уже даже не ойкают, получая новую порцию дыма.

+2

5

Мой мир — кислота, заключённая в пластик,
Которая не исполняет желания.

Джон смотрит, но не видит. Ему не до взглядов по сторонам. В последние полгода он смотрит насквозь, навылет — взгляд прямой, как выстрел — сквозь стены, сквозь Майкрофта, сквозь окно, улицу, саму жизнь. Какая разница что вертится теперь вокруг в этой пустоте? Его слепые глаза хранят отпечаток боли, которая заменяет ему зрение.
Видения прошлого как никогда чёткие, настоящее — сквозь пелену, почти столь же реальную, как дым от сигареты. И Ватсон сцепляет челюсти, сжимает кулаки, откидываясь на спинку кресла. Его горечь плещется как янтарная жидкость на дне бутылки дрянного виски, превращаясь в чистую ярость. Каждый звук, каждое слово впечатываются в его память и то, что Майкрофт сейчас произносит, они вряд ли оба когда-либо забудут.
Джон открывает глаза. Поднимается на ноги. О нет, он, конечно же, собирается держать себя в руках, а глухая вскипающая ярость и желание затолкать окурок этому кретину в глотку ничего не значат, само собой. Он пришёл сюда, чтобы во всём разоб...
Что-то ещё сказать?
У Ватсона всё ещё отличная реакция. Не столь хорошая, как была в годы, когда он служил в Афганистане, но всё ещё гораздо лучше, чем у многих людей вокруг. И он обходит стол в два шага, сжимая руку в кулак.
Удар. Хруст. Ватсон — Холмс: 1:0. Он бьёт его прямо в безразличное некрасивое лицо. Бьёт, что есть силы, вкладывая в кулак все эти полгода над могилой Шерлока, все букеты цветов, что он туда отнёс, все не заданные вопросы и всю свою боль, которую он долго копил, а теперь она вскипала огненной волной, собирая всё до крупицы по уголкам души.
Как тебе такое «что-то ещё», ублюдок?
Ему не становится легче. Ярость не отступает, он не собирается извиняться. Он срывается и разминает кулак. Почти обещает себе, что не ударит снова, а после наконец смотрит в лицо Холмсу-старшему, а не сквозь него. И бьёт. В тишине кабинета его голос и без того громкий, при переходе на крик звучит отвратительно. В нём слышатся слёзы.
Он мёртв! — Джон почти хрипит, впечатывая кулак второй раз в физиономию Майкрофта, блядской невозмутимости, Холмса. — Полгода! Достаточный срок, чтобы найти для него хотя бы несколько минут! Облегчение, да?! О, Шерлок, такой проблемный братец! Больше он не будет отрывать меня от моих невероятно важных дел! Какого чёрта, Майкрофт?! Он что, не заслужил даже того, чтобы ваше величество о нём помнило?!
Его лицо краснеет, а лёгкие горят. Злые слёзы катятся по щекам. Чистый и концентрированный раствор, натуральная эссенция, едкой кислоты, именуемой болью и всё наружу, всё через край, прямо Холмсу в лицо. Ватсон не просто зол, он в бешенстве.
Слишком устал жить этой траханной нормальной жизнью, жить дальше. Как они вообще это делают, а? Человека нет и всё, вычеркнули и забыли? И уже не важно? Не дышит и чёрт с ним? Он так не умел. Джон был медиком и эмпатия его не была стабильной, нередко падая до нуля, но Шерлок был самым особенным, что было в его жизни. И он позволил себе обрести в нём близкого человека. А теперь всё это было перечёркнуто и попросту стёрто. Он не мог её ни игнорировать, ни стереть. В груди, где-то под рёбрами, почти физически жгло. И он задыхался, каждый раз задыхался. Делать вид, что идёт дальше, было трудно и это был явно предел его человеческих возможностей.
А этот гондон сидел тут в своём уютном кабинете, кривил лицо и курил с этой своей самодовольной рожей после всего, что случилось. Ему отчаянно хотелось стереть не только эту мерзкую ухмылочку, но и всё это чёртово лицо так, чтобы от него, да и от Майкрофта в целом, ничего не осталось. Ни единого упоминания, будто и не было никогда.
Он был один! Он так долго был один! Он был одинок! Если бы... Он не должен был быть один! Разве это непонятно?! Если бы только... ему нужна была семья!
Вина рвётся из груди и Джон проклинает и клеймит — себя и всех вокруг. Он уверен, что они все могли хоть что-то сделать, чтобы спасти эту единственную невероятно дорогую для него жизнь. И шум крови в висках затихает. Животная злоба скручивается клубком, улёгшись в груди. Ватсон отходит назад и возвращается в кресло, чтобы снова сесть. Его плечи опускаются и он говорит не поднимая глаз.
Мы все его оставили... Мы это допустили.
Мы — это он. Мы — это Майкрофт. И это то, чего уже не изменить. У Мориарти получилось переиграть их всех, получилось отвлечь и изолировать. Сделать так, чтобы Шерлок остался там совсем один. Джон знает, что за жизнь миссис Хадсон он, по сути, расплатился жизнью младшего Холмса и от этого его мутит. Он больше не в Афганистане и не в праве выбирать. В этот раз выбор вообще был сделан за него и Ватсон об этом будет глубоко сожалеть до последнего вздоха.
Мы его подвели. Нельзя оставлять его теперь.
Ему всё равно как это звучит со стороны, всё равно что подумает этот самодовольный кретин, Майкрофт. Он слишком устал от общественного мнения. Тот, кем он так дорожил, умер. Какой вес теперь имеют слова? Ими уже ничего не исправить и не вернуть. Теперь это просто звуки, сотрясающие воздух, которые мало что значат.
Но детектив заслуживал лучшего. И Джон намерен был сделать для него всё.

+2

6

Громкость на максимум, настежь все окна,
И пусть слышат, что я живой.
Пульс еще бьётся, разум не сломлен,
А крылья ещё за спиной.
Я буду пылать, буду искрить,
И пусть всё сгорит дотла.
Пусть темнота озарится пожаром.
а за пожаром придет заря.

Шерлок смотрит с фотографий – редких, случайных, хранимых – с надменной насмешкой, с усталым отчаянием, с оживающей пустотой.
Шерлок на редких записях играет классику – снова и снова, - а Майкрофт слышит те тренировочные мелодии без авторства и помпы, которые он заучивал на детской ещё скрипке.
Шерлок курит, нелепо сжимая в пальцах тлеющую слишком быстро сигарету; у него на коже маленькие пятнышки аллергии, у него пробивается щетина.
Он не спит третьи сутки, кажется.
Майкрофт устал считать. Майкрофт выключает компьютер и долго молчит. Майкрофт снова сгорел дотла, он так устал воскресать – после, когда не останется рядом уже никого.
Скажите ему, что можно уйти, и он выйдет.
В окно; с моста; птицей – с обрыва.
Лишь бы не видеть, не слышать, не верить в то, что Шерлока больше нет. Даже играть в это больно, не то что представлять, что там, под землёй, действительно его младший брат.

Шерлок, который приходил к нему в комнату до трёх лет, когда Юрос сладко сопела в своей кроватке. Он дёргал одеяло, капризно топал ножкой.
Майкрофт ворчал, но забирал его к себе. Он рассказывал Шерлоку сказки, в которых ни слова правды. Он готовил брата ко взрослой жизни, потому что это всё, что он мог для него сделать.

Джон срывается с места. Майкрофт мог бы его остановить, мог бы легко уйти с линии удара – он тоже не пальцем делан. Но он остаётся, встречает удар мужественно, как того требует ситуация. Антея где-то неподалёку сжимает кулаки, кусает губы. Ей отдан приказ – молчать.
Майкрофт дёргается лишь немного, чисто рефлекторно, достаёт из внешнего кармана пиджака свёрнутый аккуратно платок, прижимает его, давая крови спокойно впитаться.
Второй удар он встречает почти благостно, некрасиво лицо становится ещё уродливее, кровь сочится, тонкая кожа наливается синевой.
Майкрофт молчит.
Что ты хочешь услышать, Джон?
В сути вещей ты разбираешься примерно так же, как Шерлок в отношении людей.
Вы оба – пустые сосуды.
Только ты – разбитый, а Шерлок – склеенный криво.
Прости. И заткнись.

«Ему нужна была семья».
Это – ошибка, Джон. Шерлоку никогда и никто не был нужен. Он избегал их  - Майкрофта, маму, папу – с настойчивостью, которая вызывала зависть.
Это он был нужен им всем – Майкрофту, маме, папе. Потому что без него пазл никогда не был целым, без него всё было не так.
Но Шерлок этого не понимал. Или, что вернее, ему не было до этого дела. Он шёл по жизни, и в ней не было места тем, кто был для него бесполезен.
«Я тоже был один, Джон. Я всегда был один», - мог бы сказать Майкрофт, но эти слова не нашли бы отзыва ни в чьей душе, потому что Шерлок всегда был важнее.
Ему нужнее – правило, которое выправил Холмс-старший для себя. Шерлоку всегда нужнее, важнее, значимее. И неважно, что для самого Майкрофта это значит саморазрушение.
Господи, Джон, услышь кого-нибудь, кроме себя.
Шерлоку никогда не было никто нужен.
Кроме тебя, Джон.
И Майкрофт ненавидел Ватсона за это. Иррациональное чувство зависти, ревности, боли. Это не для таких, как он. Но слабость была, с ней было так сложно справиться.

Милая, дорогая,
Скажи этим людям,
Что я умираю надолго,
Что этим волкам
Не видеть меня живьем.

*
Однажды ночью он вернётся в порт
В огромном чёрном-чёрном ящике.
Он мёртв.

- Когда Шерлоку было три с половиной года, я потерял его в лесу, – глухо говорит Майкрофт, его нос не сломан, но получил знатный удар; привкус крови разъедает слизистую. - Мы пошли за поленом к Рождеству, хотели сжечь его, как положено. Мне было десять, почти одиннадцать. Я отвернулся на несколько секунд, а Шерлок пропал в снегах.

Он помнил этот ужас. Помнил, как озирался, слепо щурясь на яркое солнце, играющее на высоких снежных сопках. Их окружали деревья, их окружала тишина.

- Он провалился в сугроб и молчал. Думал, что это смешно, – ещё глуше продолжил Майкрофт, осторожно касаясь той самой чашки, горькая усмешка искривила губы. - На короткие несколько минут, показавшиеся мне вечностью, мне показалось, что он мёртв. Что его больше нет…

Он убрал платок, испачканный в крови, в карман пиджака, нарушая привычную тягу к чистоте. Он закурил, игнорируя то, что даже двигаться было больно.

- Что бы вы себе ни думали, мистер Ватсон, Шерлок – всё ещё мой брат. Он мой брат, чёрт вас возьми, и не вам судить меня! – он рявкнул неожиданно, опуская руки на стол плашмя, заставляя всё на нём подпрыгнуть. Невнятного цвета глаза потемнели, на лбу выступила испарина. - Он – мой брат, и я несу за это ответственность, мистер Ватсон. Я делаю это так долго, что вам и не снилось. И теперь…

Майкрофт осторожно вынул сигарету изо рта, скинул с неё пепел, придирчиво оглядел, его лицо вновь приняло выражение полного безмятежного равнодушия.

- Что изменится от того, что я буду носить венки на его могилу и плакать, выспрашивая у небес, почему именно он? Я знаю - почему, мистер Ватсон. В этом наша с вами разница.

+3

7

Точки расставлены. Стёрты границы.
Чтобы умереть, надо просто родиться.
Знай, от тайги до британских морей
Будет ещё и ещё больней.

Он бьёт и не находит успокоения. Бьёт ещё, а внутри ничего не откликается. Тишина, глухая и абсолютная. Джон прислушивается, но нет. От этого не становится легче.
Так и выглядит отчаяние. Что бы ты ни делал, облегчения это не приносит. Никакого. Совсем. И остаётся только перебирать варианты в лишённых всякого смысла попытках хоть что-нибудь изменить. Хотя он не лжёт себе и знает, что это — синяки, удары, злоба — ничего не изменит, не ключ к освобождению. Не то, что ему нужно.
Ему нужен тот единственный, кого больше нет. Никакие припарки его не заменят и ничто не отменит того, что он не успел. Ватсон не обманывается, но всё-таки пытается найти выход из этого бесконечного лабиринта, в котором слишком много боли для одного маленького человечка. Однако, причинение боли другим не излечивает от своей собственной. Его уже ничто не излечивает.
Он просто ищет покой. Но никто не может ему подсказать, в чём его обрести. Майкрофт всего лишь один из многих. Они все как будто замерли в ожидании, подталкивая в спину.
Когда же ты пойдёшь дальше, Джонни?
А он не видел никакого дальше и был уверен, что его попросту не существует. Не теперь, когда от него осталась только лишь половина. Та, маленькая и невзрачная, исполненная пустоты. Места на передовой ему больше не было, а вне боя он попросту был не нужен. Может, идея прыгнуть с крыши не так уж была лишена смысла.
Джон представляет, как выглядел бы последний полёт, пока слушает дурацкие россказни Майкрофта. Его мутит при мысли о том, что успеваешь испытать в нескольких метрах от земли, подгоняемый ветром и гравитацией. Поэтому он даже не вздрагивает, когда Холмс-старший выходит из себя.
Надо же, треснул фасад с безукоризненным равнодушием! Вот и ты не такой идеальный, правда, Ма-а-айкрофт? Он внутренне кривится в ответной ухмылке. У Джона сосёт под ложечкой, когда он думает о том, что сделал, но сожалеть он не собирается. Если нужно выбивать из него человечность, Ватсон готов ударить ещё и ещё, выжимая, выдавливая её вместе с кровью из этого некрасивого лица, покуда та не хлынет полноводной рекой.
Он уверен, что им всем следует осознать что они совершили. Хотя бы теперь, когда ничего уже нельзя изменить. Пора прекратить прятать головы в песок. Они прекратили в него верить тогда, когда он в этой вере больше всего нуждался. Так удивительно ли, что и он перестал верить в себя?
Теперь можно сколь угодно долго стенать по ушедшему, вина от этого не уменьшится. Она не пересчитается, если хорошо держаться или громко плакать. От осознания, правда, тоже, но это последнее, что они ещё могут для него сделать.
Джон захлёбывается горечью, он в ней попросту тонет. И уже очень давно. Он поднимает свои пустые глаза на старшего Холмса и не видит в нём ничего, что роднило бы его с тем, хорошо знакомым образом, с глазами цвета лазури и высокими скулами, и выдыхает. Наверное, так было проще. Так было правильней. Человек напротив него не заслужил право называться братом Шерлока, Ватсон ни на мгновение в этом не сомневается. И поток приторных излияний этого не меняет. Какой прок от слов, если поступки выражают всё и без них, гораздо прочнее и ярче? Можно сказать что угодно, можно сказать очень много, но какая разница, если ты при этом ничего не делаешь?
Ватсон тоже не делал много. Цветы мало что меняли, не теперь. Но он делал, находил в себе силы там, где другие и не пытались.
Вас там не было, Майкрофт, — он выплёвывает это ему в лицо, как новый удар. — Вас вообще рядом с ним не было.
И это хуже, чем кулаки. Он об этом знает и поэтому приподнимает подбородок, безразлично выдерживая его взгляд. И цедит сквозь зубы: — В этом наша с вами разница.
Потому что он был. Он был там. И он был с ним до самых последних мгновений, до конца. Не следил, нет, не предлагал другим денег за информацию, а был рядом.
Я никогда не покупал его жизнь, Майкрофт. В этом разница.
Детектив никогда не был для него ответственностью или проблемой, он просто был всем. И Ватсону никогда не приходилось возводить очи к небу или вздыхать, что всё не так, как он хотел. Он был счастлив, вот так вот запросто, разделяя с Шерлоком всё, что выпадало. Верил в него, в самом деле вставал между ним и опасностью, ни секунды не сомневаясь. Для Джона это никогда не было игрой или кино, его сердце отбивало удары вслед за Холмсом, каждый его вдох и выдох был пропитан опасностью, поделённой на два. Это — не то же самое. Это и есть разница. Он ощущал её кожей, он чувствовал её в воздухе.
Смотреть со стороны всегда проще. Когда фильм заканчивается, любые слёзы высыхают, если вообще были. Ватсон понимает это так остро, что его тошнит. Он уверяется, что теряет здесь время с пугающей ясностью, будто выходит из темноты на свет. И горько усмехается.
Ему уже и не верится, что там, за толстым слоем льда и фальши, есть хоть что-то ещё, что-нибудь, что угодно. Вот именно поэтому произошло то, что произошло. У Шерлока был только его интеллект против отстроенной машины, перемоловшей его в крошку.
Так сколько сил нужно, чтобы устоять? Последние оружие во мраке для всех отчаявшихся — вера. У него её не было. Никого, кто верил бы в него. Никого, кто умел бы разжечь огонь. Ни единого повода продолжать борьбу. И Джону вечно корить себя за это. Видимо, в одиночку.

+1


Вы здесь » jazzcross » that’s my home » say something


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC